Валентина Попова
Валентина Попова начала с высокой ноты. Хотя но каждому из ее зрителей было дано понять, что именно стоит за патетичностью ее интонаций, мажорностью общего тона, пафосностью самой позиции. Она предлагала недюжинные страсти, героические сюжеты. Ей не мешали ни небольшой рост, ни обаятельно-хорошенькое личико театральной «инженю», ни глубинно-сибирское, отнюдь не московское произношение с цокающими «т», наднёбно распевными гласными, жесткими, сухими согласными. Она настаивала на роли героини. В ее тоне было больше императива, чем исповеди, сострадания. Казалось, эстрада необходима ей. Больше театра. Казалось: именно здесь — в таком неординарном солировании она могла реализовать и особого свойства темперамент, и ту бурлескность натуры, которая так настойчиво, но пока так эстетически неоформленно рвалась наружу, и какие-то еще другие, пока скрытые, только предугадываемые качества.
Критика как-то безотчетно легко поддалась заразительной увлеченности актрисы и, будто околдованная ее пышным мажором, с неменьшим пафосом начала пересказывать содержание первых программ, приветствуя прежде всего общую приподнятость и незаурядную энергию натуры молодой чтицы. Появившиеся отклики на эстрадные выступления Поповой не просто положительно оценили ее творчество. Суждения о ее работе произносились, как правило, в торжественно-приподнятом тоне, словно бы пытавшемся передать характер жизни актрисы на эстрадных подмостках. Типичный пример — рецензия на ее очередные гастроли в Ленинграде; она вводит в курс внешних движений в судьбе актрисы, минуя ее лабораторию. «Ее дарование полнее всего проявлялось в таких остропублицистических программах, как «За мир и демократию!», «Люди, я любил вас, будьте бдительны!».
Несколько лет назад в спектакле «Избираю мужество», поставленном специально для артистки на сцене Центрального театра Советской Армии, Попова создала образ героической дочери немецкого народа Розы Люксембург. И здесь, на материале, ограниченном письмами Люксембург, появилось тяготение к характерам крупным, цельным, одержимым идеей. Исполнительница воссоздала на сцене мгновения удивительной жизни — героическую ораторию — с какой-то покоряющее торжественной силой. В композиции «Настасья Филипповна» (по роману Ф. Достоевского «Идиот») все — и отточенная техника опытной драматической актрисы, и богатство приемов ведения рассказа, и лиричность переходов от мира повествующего в тот или иной образ... все было подчинено, в сущности, одному: огромному в своей трагической силе протесту Настасьи Филипповны... Тем неожиданней предстало искусство В. Поповой в ее новой работе — ироническом, остроумном, блещущем сценическими находками моноспектакле «Амур и Психея» (автор композиции М. Зисельман, режиссер А. Папеко). Велика популярность этой вставной новеллы романа Апулея «Золотой осел». Занимательность и поэтичность сюжета ее были столь велики, что новелла зажила самостоятельной жизнью... Попова в своем толковании приближается к первоисточнику. В ее исполнении это вечно живой фарс о человеческих страстях и пороках.